Александр Макеев — бывший томич и автор книги «Сиблаг НКВД. Последние письма пастора Вагнера (Личный опыт поиска репрессированных)». В течение трех лет он собирал в архивах российских силовых ведомств сведения о своем прадеде  лютеранском пасторе Вольдемаре (Владимире) Вагнере, который 16 сентября 1937 был приговорен к высшей мере наказания по статье 58-10 и через восемь дней расстрелян в Антибесском ОЛП Сиблага НКВД. Александр смог найти также 38 последних писем прадеда, которые тот написал в лагере, и выяснить судьбу его братьев, также угодивших под репрессии.

Недавно книга Александра Макеева победила в номинации «Литература» конкурса «Сделано в России», который проводит издание «Сноб». Мы решили поговорить с Александром о его семейной истории, травме 20 века и способе посмотреть на историю страны с точки зрения семейной истории. 

«Мне  важнее было узнать не о подвигах предков, а о том, кто они были»

на фото Александр Макеев

Фото: Из личного архива Александра Макеева

— С какого момента вам стала важна история вашей семьи? Как это с вами произошло?

— Я в книге писал про это. На самом деле раньше история семьи проходила как-то параллельно. Я пытался интересоваться этим, но история семья не интересовала меня как-то глубже. Не заходила. Когда родился сын, в голове все поменялось. Потому что стал думать о том, что я делаю, для чего я делаю. И для меня стали ближе какие-то моменты, которые открывались в семейной истории, например, выселение. И я стал понимать, что чувствуют родители, когда такое происходит с ними. Второй триггер появился в процессе глубокого исследования, когда я получил второе дело прадеда из Кемерова. О котором никто не знал. И я узнал, что прадед был расстрелян. Я в голове посчитал и понял, что прадеду, когда его расстреляли, было столько же лет, сколько и мне. И это меня сильно задело. Я подумал, что он чувствовал себя таким же молодым человеком, как я. И что жизнь только начинается. Это все ужасно. Хоть я и говорю про это, меня до сих пор пробирает. 

«Мне  важнее было узнать не о подвигах предков, а о том, кто они были»

На фото Александр Макеев

Фото: Александр Макеев

— Родители разговаривали с вами про это? Про что говорили, про что молчали?

 

— Бабушки не говорили. Отец… У нас не было запретов в семье в принципе. У меня семья образованная и либерального направления. Дома было всегда полно книг и не было никаких запретов. Суть была в том, что бабушки пытались найти Вольдемара. Младшая дочь Изольда вплоть до 90-х годов писала запросы, но никакой информации о нем не было нигде. В 50-х годах пришло свидетельство о смерти, и все.

«Мне  важнее было узнать не о подвигах предков, а о том, кто они были»

На фото Вольдемар Вагнер с своей женой Паулиной. Последнее фото перед арестом Вольдемара

Фото: предоставлено Александром Макеевым

— А бабушки почему не говорили, боялись?

— Сложный вопрос. Да и спросить уже не у кого. Я думаю, что они за нас волновались. Потому что они лично не стали нам немецкий язык передавать. Хотя очень порадовались, что мы с сестрой пошли в специализированную немецкую школу. Поддерживали нас. Но сами никогда не говорили: давай я с тобой поговорю на немецком. Я даже и не подозревал, насколько они были немцами. Только в процессе поиска до меня дошло, что немецкий был основным языком. Русский был вторым. Им пришлось забыть немецкий язык и переучиться. И стать русскими. 

«Мне  важнее было узнать не о подвигах предков, а о том, кто они были»

На фото Паулина с дочерьми. Фото сделано для отправки в лагерь Вольдемару, 1936 год

Фото: предоставлено Александром Макеевым

— Когда вы стали изучать историю своей семьи, вам не было страшно? Вдруг найдешь что-то невыносимое… Сотрудничество с органами, донос, который написал кто-то из твоих предков… Были внутренне готовы к такому?

— Даже если я бы что-то и нашел, я бы не воспринял это как позор семьи. На самом деле мне это не важно. Каждый человек сам отвечает за свою жизнь. Он прожил ее так, как посчитал нужным в предложенных обстоятельствах. И он сам делал выбор. Я сам абсолютно откровенно в книге написал про старшего брата прадеда Александра. Про его покаянные письма. Но я понимаю, в каких условиях он эти покаянные письма написал. За что людей винить? Если бы кто-то оказался в рядах НКВД, конечно, мне было бы сложнее с этим. Мне гораздо важнее было узнать не о подвигах предков, а том, кто они были. Потому что мне захотелось заполнить ту пустоту, которая была в семье. Никто не знал ничего дальше дедов. Да и о дедах не знали. И до сих пор мама моя мало знает о своих дедах. 

«Мне  важнее было узнать не о подвигах предков, а о том, кто они были»

Фрагмент личного дела брата Вольдемара Вагнера Александра. Приговорен к 10 годам ИТЛ. Умер в лагере от истощения.

Фото: предоставлено Александром Макеевым

«Мне  важнее было узнать не о подвигах предков, а о том, кто они были»

Фото из личного дела другого брата — Ивана Вагнера. Осужден на три года ИТЛ. Умер в лагере от воспаления легких

Фото: предоставлено Александром Макеевым

«Мне  важнее было узнать не о подвигах предков, а о том, кто они были»

Фото из личного дела еще одного брата — Эммануила Вагнера. Приговорили к сроку в трудармии.

Фото: предоставлено Александром Макеевым

— Что еще осталось неясным?

— В книгу не вошло все то, чем я занимался и продолжаю заниматься. Еще было достаточно большое расследование по Макеевым. И там тоже своя история. Это были крестьяне. Они жили в деревне Дмитриевка под Бузулком с начала 19 века. Они тоже попали в репрессивную мясорубку, и им пришлось уехать. Но я не писал об этом в книге, потому что хотелось сохранить одну линию и не расползаться по семейной истории. Еще в данный момент я нахожусь в процессе исследования по семье прабабушки Паулины. Я зацепился за предполагаемых братьев. И планирую деанонимизировать исполнителей репрессий в Республике немцев Поволжья.  Это находит огромный отклик у людей, которые занимаются историей Республики. Потому что оказалось, что никто этим целенаправленно не занимался. До сих история Республики немцев Поволжья остается больной точкой. Ее историей занимаются, по сути, только этнические немцы.

ЧИТАТЬ ТАКЖЕ:  Стас Старовойтов: Отцов нужно реабилитировать

— Когда вы узнали имена людей, репрессировавших ваших родных, не было ли желания поискать их потомков, встретиться, поговорить?

— Нет. Такой красивой истории, как у Дениса Карагодина, не было. Никто не писал. И честно говоря, не особо мне хотелось встречаться. Моя задача была не в восстановлении справедливости. Да, мне хочется справедливости, но я не хотел бы показывать их потомкам: вот смотрите, какими плохими были ваши дедушки. Мне хотелось открыть карты, чтобы и с одной, и с другой стороны было все ясно. Вот этот человек делал это, а этот это. И итог у одного человека такой, у другого такой. Мне кажется, что это красноречивее, чем когда один лежит в канаве неизвестно где, другой – почетный пенсионер. 

«Мне  важнее было узнать не о подвигах предков, а о том, кто они были»

протокол из личного дела Вольдемара Вагнера

Фото: предоставлено Александром Макеевым

«Мне  важнее было узнать не о подвигах предков, а о том, кто они были»

Выписка из акта о расстреле Вольдемара Вагнера

Фото: предоставлено Александром Макеевым

— Часто встречаю истории людей, которые сами когда-то были сотрудниками НКВД, но потом попали под каток репрессий. И зачастую их тоже реабилитируют. Как считаете, нужно ли их ставить в один ряд с другими жертвами репрессий?

 

— Знаете, когда я начал заниматься расследованием, то стал погружаться в юридические документы. Это нужно было, чтобы писать правильно запросы и выстраивать дискуссию. Понял, что существует глубокая понятийная ошибка. Во-первых, сотрудников НКВД приговаривали не за то, что они делали во время террора. Изначально они были приговорены неверно. И они были реабилитированы не потому, что их простили, а за сам момент приговора. То есть приговор «тройки» неправомерен. В случае исполнителей репрессий придется откатиться назад, рассмотреть их деятельность. Осудить правильно. И это никогда не будет подвергаться реабилитации. Эта история, которая произошла с середины 50-х годов, когда начали кого-то осуждать, кого-то реабилитировать, это все запутало. По факту все надо вернуть назад, пересмотреть дела и вынести какое-то суждение. Тогда все станет на свои места.

 

— Вы думаете, в России такое возможно?

— В идеальной России, наверное, возможно.

— Кстати, вы же в ходе своего расследования писали запросы не только в архивы России, но и Украины и Азербайджана. С кем было легче?

— Украина идеальна в этом плане. Там принят закон о декоммунизации, и все архивы компартии и силовых ведомств СССР открыты для всех желающих. Независимо от родства, гражданства и так далее. Я всегда из Украины получал ответы на все запросы. Единственное, мне помогал один украинский исследователь — сотрудник Института истории Украины Роман Подкур. Он смог найти личное дело следователя Южакова, который вел однодневное дело Вольдемара Вагнера. Роман сам его отфотографировал на телефон и прислал мне 600 страниц личного дела. Я не могу в принципе представить подобное в России. Чтобы кто-то пришел в управление ФСБ, взял личное дело сотрудника, сфотографировал на телефон и еще и выслал кому-то. В этом плане Украина делает так, как должно быть везде. Работа с архивами в России полна разнообразия. Каждый регион, каждое управление имеет свои особенности. В зависимости от региона может по-разному читаться один и тот же закон. Тут надо руку на пульсе держать и понимать, что одному надо одно, другому другое, третьему третье.

 

— Вы сможете назвать самое нелепое требование от силовых структур, с которым вам пришлось столкнуться в ходе вашей работы?

 

— У меня было два таких случая. Один был связан с моей историей, второй с посетителем Музея истории ГУЛАГа, которому я помогал узнать историю своей семьи. В ходе написания книги я пытался уточнить у МВД по Санкт-Петербургу и Ленинградской области даты реабилитации дочерей Вольдемара Вагнера. Потому что они были сосланы вместе с мамой Паулиной и были ею в справке указаны. Документ о реабилитации Паулины у меня был, а вот дочерей — нет. Я написал запрос, и мне сказали, что мне надо подтвердить родство с ними. То есть у меня подтверждено родство с их мамой Паулиной, а с меня требуют еще и подтвердить родство с каждой из ее дочерей. А дочери все поменяли фамилии, все умерли. И мне надо найти все свидетельства о смерти, все свидетельства о браке и все свидетельства о рождении, где будет написано, что их мама – это Паулина. На мой взгляд, это полный абсурд. Я пытался это оспорить, звонил и писал несколько раз. Но у меня ничего не получилось. Так это и осталось незавершенным делом. 

Второй случай, как я уже сказал, с пожилым посетителем Музея истории ГУЛАГа. Он родился в 1937 году и его отца забрали тоже в 1937-м. Он ничего не знал о судьбе отца. И мы начали искать и через какое-то время наткнулись на дело. Но от сына требовалось подтвердить родство. И так как это было не ФСБ, а МВД, а у МВД есть свой регламент, которого они жестко придерживаются. Родство подтвердили, а вот в регламенте стояло еще и требование о подтверждении смерти репрессированного родственника. Но человек был расстрелян, и информация об этом была в том деле, которые мы и пытались добыть. То есть у МВД на руках была информация о его смерти, но они требовали с нас свидетельство о смерти. Мы год пытались достать это дело. Тот посетитель мне несколько раз звонил, говорил, что он готов уже все бросить. Я его уговаривал, говорил: давайте продолжим. Спокойно. Сейчас мы проанализируем ответ, подумаем, что можно сделать. Можно сюда написать, можно сюда написать. В конце концов мы добились положительного ответа и добились копии личного дела. Вряд ли они хотели поиздеваться над человеком, но так тоже нельзя. 

ЧИТАТЬ ТАКЖЕ:  «Советское государство права у женщин периодически отнимало»

«Мне  важнее было узнать не о подвигах предков, а о том, кто они были»

Семья Вольдемара Вагнера в ссылке в Казахстане. Село Акраб 1937-1938 годы.

Фото: предоставлено Александром Макеевым

— Личное расследование не книга. Почему для вас было важным рассказать свою семейную историю другим людям?

— Тут два момента. Во-первых, у меня скопился большой объем информации. Он довел меня до того, что я не мог больше ни о чем думать. Я просыпался с мыслью, что надо делать, и засыпал с мыслью, что мне надо сделать завтра и куда дальше двигаться. Когда ко мне в руки попали письма прадеда Вольдемара, я понял, что было бы преступлением просто взять и положить их куда-то на полку. Было очевидно, что это какая-то законченная история и надо ее изложить хоть в каком-то виде. Когда я в очередной раз пришел к директору музея вместе с руководителем издательской программы, то тот сказал, что он согласен, но только с одним условием. Что эта книга будет не просто история одной семьи, а это будет описание-исследование. Описание процесса. Для меня это было тоже важным, потому что я понял, что у людей есть одна большая проблема и что она решаема. Люди не понимают, где искать. И они не понимают, какие права они имеют, как написать запрос в архивы. Я именно с этой целью и шел работать в Центр документации музея истории ГУЛАГа. Чтобы как можно больше людей научить поиску репрессированных родственников. Чем больше людей это могут сделать самостоятельно, без привлечения каких-либо специалистов, тем мы крепче будем стоять на ногах. Никто не должен бояться это сделать. С этой целью мы и методичку по основам поиска сделали.

Когда директор мне сказал, то я понял, что можно не просто персональную историю семьи рассказать, а сделать еще что-то полезное. И поделиться своим опытом. И оказалось, что именно это нужно людям. Мне люди пишут до сих пор, и я их консультирую.

— Что эта книга изменила в вас, в вашем отношении к жизни?

— Я бы сказал, что все. Но это слишком пафосно бы звучало. Очень многое. Я даже не ожидал, что книга настолько все в моей голове перевернет. И я знаю, почему это произошло. Казалось бы,  люди когда-то давно жили и их уже и нет давно. С Вольдемаром вообще странная произошла ситуация. Я настолько проникся его жизнью, настолько его на себя примерил, что, как мне кажется, я ее понял. Прочувствовал на себе. Я теперь понимаю, кто я и откуда. Мне кажется это очень важным. Я стал по-другому воспринимать историю. Я окончил исторический факультет, но история для меня была просто учебником. Учебник, книги — это интересно. Но никогда не пропускаешь это через себя. А личная, семейная история позволяет взглянуть на историю страны совсем под другим углом. Я начал каждый период жизни семьи самостоятельно изучать. Я понял, что моя бабушка Фрида родилась в 1922 году в Поволжье. И до меня только во время исследования дошло, что в этом время был голод. Тот самый, когда никто из Европы не хотел помогать, когда американская компания «ARA» развернула свои кухни и спасла миллионы людей. Я понял, что мой прадед Вольдемар писал письма в Америку и участвовал в этом процессе. Я понял, что через него по его региону шло распределение помощи. Это история приобретает свое мясо, такое человеческое.

Когда я переехал в Питер и еще не начал заниматься исследованиями, то я прочувствовал уже тогда: вот церковь, где работал мой прадед. Это сильно заземляет. Это якоря. Ты смотришь на место и понимаешь, что твой предок там был. 

«Мне  важнее было узнать не о подвигах предков, а о том, кто они были»

На фото Вольдемар Вагнер с матерью Доротеей. Фото сделано около 1916 года

Фото: предоставлено Александром Макеевым

— Тема репрессий постоянно возникает в российском обществе. Как думаете, почему мы снова и снова возвращаемся к этой травме 20 века?

— Я думаю, что травму не проработали. Другое слово не могу подобрать. Ее не проработали внутри себя, не пережили и не поняли, что это на самом деле было. Когда ты уже что-то для себя точно понял и расставил акценты, ты просто идешь дальше. Ты понимаешь, что на это я могу опираться, а этого бы не следовало дальше делать. Тут получается зыбкое болото, и ничего толком не проговорено. Не поставлены оценки произошедшему. Все время подбрасывают какой-то альтернативный взгляд, по моему мнению, абсолютно неприемлемый. Тем более со стороны государства. И это помогает размывать почву под ногами. Поэтому приходится все время наступать на одни и те же грабли и постоянно возвращаться и возвращаться назад. Надо осознать масштаб произошедшего. А масштаб ужасен. То, что произошло с нашей страной, просто катастрофа. Это эксперимент, поставленный над страной, ценой жизней огромного количества людей и судеб. Это катастрофа государственного масштаба, о которой мы никак не можем толком поговорить.

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Пожалуйста, введите ваш комментарий!
пожалуйста, введите ваше имя здесь